Бетховен после Бетховена

В европейскую музыкальную культуру Бетховен вошел столь грандиозной фигурой и безусловной величиной, что миновать ее тень уже не представлялось возможным: практически каждый крупный композитор второй половины XIX века либо вступал в диалог с ним, либо становился в оппозицию. В начале ХХ столетия сопоставление с Бетховеном автоматически поднимало объект сравнения на новый уровень: так, например, случилось в 1912 году, когда Николай Мясковский опубликовал статью «Чайковский и Бетховен» — на новый уровень в этом случае символически восходила вся русская музыка.

Позже Ираклий Андроников заключил, что оба вынесенных в заглавие статьи композитора являются настоящими родителями Сергея Танеева. Тем, кто данный тезис прочел впервые, рекомендован просмотр монолога «Первый раз на эстраде».

Великий личный миф Бетховена вызвал к жизни частные мифы, связанные с ключевыми фрагментами его биографии и отдельными сочинениями — фортепианными сонатами №14 (которой автор не давал названия «Лунная») и №23 («Аппассионата»; тоже не бетховенский заголовок), Пятой и Девятой симфониями. Перечисление опусов, которые имеют своей моделью одно из этих сочинений, заняло бы слишком много места — как, впрочем, и перечисление бесконечных музыкальных приношений Бетховену: их только к нынешнему юбилею было написано по меньшей мере 250.

В ХХ веке Бетховен и его музыка окончательно становятся символом великой немецкой и, шире, всей европейской двухтысячелетней культуры. 12 марта 1945 года бомба разрушила здание Венской оперы; на следующий день восьмидесятилетний Рихард Штраус извлек из-под спуда наброски пьесы для струнных и через месяц поставил двойную черту в конце сочинения, получившего название «Метаморфозы». Пять кратких музыкальных тем закручено в бесконечном контрапунктическом водовороте, и только единожды двадцати трем струнным инструментам позволено взять паузу и перевести дыхание: возможно, это самое строгое, во всех смыслах, сочинение Штрауса.

«Метаморфозы для 23 струнных», Берлинский филармонический оркестр, 1947 год

Две темы «Метаморфоз» — впервые они звучат подряд, как бы сцепленные в одну, — легко распознать как цитаты из симфоний Бетховена. Четырехкратный повтор ноты соль — аллюзия на начало третьей части Пятой симфонии (оно, в свою очередь, генетически связано со знаменитым началом первой части, где «судьба стучится в дверь»). Далее следует пунктирный спуск: тема похоронного марша из Третьей «Героической» симфонии дана в обратном движении. Лишь в самом финале «Метаморфоз» Штраус поручает виолончелям и контрабасам сыграть эту тему в оригинальном виде, оставляя в соответствующем месте партитуры надпись «In Memoriam». Бронзовая фигура Бетховена становится надгробной статуей на могиле великой европейской культуры, истертой в пыль авиаударами Второй мировой.

Надпись «In Memoriam», сопровождающая цитату из «Героики», породила ряд музыковедческих спекуляций на тему отношения Рихарда Штрауса к нацистскому режиму. Фразу впрямую трактовали как «памяти Гитлера», хотя фюрер на момент сочинения «Метаморфоз» еще не покончил с собой. Иные исследователи считали, что это символ разочарования в Гитлере и его политике: сама собой напрашивалась параллель с «Героикой», которой Бетховен предпослал посвящение Наполеону, а затем, разочарованный деяниями императора, снял его. Штраус на этот счет комментариев не давал, справедливо посчитав, что партитура должна говорить сама за себя. Отныне в новой европейской музыке Бетховен так и появлялся в качестве памятника великому прошлому — статуи Командора, «чье тяжело пожатье каменной его десницы». Впрочем, контекст его появлений был уже не столь мрачен, как в «Метаморфозах», а в конце никто не проваливался.

«Людвиг ван», Маурисио Кагель, 1970 год

К той же дате Кагель написал саундтрек для одноименного фильма (точнее, полное его название звучит как «Людвиг ван: доклад»), где композитор-именинник попадал в собственный дом-музей в немецком Бонне. Это совсем другое сочинение, и здесь Кагель как раз обращается к мифу о глухоте Бетховена — «миф» здесь понимается широко (то есть речь не о том, что Бетховен на поверку глухим не был). Его сочинения преподнесены так, как их может слышать глохнущий человек: почти неразличимые верхние регистры и утробные басы.

В тот же юбилейный год впервые были исполнены «Девять симфоний Бетховена для оркестра и колокольчика мороженщика», которые сочинил Луи Андриссен, ныне патриарх голландской музыки, а тогда молодой композитор. Название не обманывает: десятиминутный экстракт всех симфоний Бетховена дополнен цитатами из «Лунной сонаты», «К Элизе», «Интернационала» и еще много откуда, и по сигналу колокольчика оркестр резко меняет курс. Мысль о тотальном превращении Бетховена в продукт широкого потребления та же, что и в фильме «Людвиг ван», отчасти схожи инструменты социальной критики. «Это была по-настоящему отвратительная, коммерциализированная, странная масса со всевозможными шутками и гэгами… Когда я вышел на сцену и [дирижер] Гейсберт Ньюленд пожал мне руку, я подумал: со мной что-то совершенно не так, и если я не буду осторожен, все закончится очень плохо». С тех пор Андриссен зарекся писать для большого оркестра и социально-политическую заостренность своей музыки направил в иные русла.

«Девять симфоний Бетховена для оркестра и колокольчика мороженщика», Луи Андриссен, 1970 год

Одним из самых впечатляющих актов рефлексии бетховенской музыки остается балет Юрия Красавина «Магриттомания». Он был написан по заказу Балета Сан-Франциско в 2000 году и спустя пять лет включен в репертуар Большого театра. Очевидной привязки к юбилеям Бетховена не было — к тому же основной материал балета Красавин сочинил гораздо раньше, в качестве саундтрека к фильму Юрия Борисова «Мне скучно, бес». Одним из номеров в «Магриттоманию» вошла старая красавинская пьеса «Кража», в которой название равно методу: без единой правки звучала бетховенская «К Элизе» (в балете, правда, к ней было прибавлено несколько новых нот). Варварски разрисовывая монументальные бетховенские полотна — финал Первого фортепианного концерта или Andante из Седьмой симфонии, Красавин получает новую, нахально-веселую, а иногда меланхолически-зловещую музыку, на каждом шагу обманывая ожидания слушателя, нападая на него из-за угла с шутовской дубинкой.

Теперь уже rewriting бетховенской музыки превратился в отдельную и весьма почтенную межконтинентальную традицию. Вот американец Майкл Гордон: сочинение Rewriting Beethoven's Seventh Symphony было заказано ему Бетховенским фестивалем в Бонне, и авторская аннотация начиналась так: «Жесткая и громкая музыка Бетховена всегда вдохновляла меня. Во времена написания это была, наверное, самая громкая музыка на планете». А вот пьеса ростовского композитора Антона Светличного Why Fate?, и нетрудно догадаться, какая часть какой симфонии Бетховена попала в работу (речь, конечно, о первой части Пятой симфонии, о мотиве которой сам Бетховен говорил: «Так судьба стучится в дверь». — Прим. ред.).

Why Fate?, Антон Светличный, 2019 год

Если же искусство постмодерна вам претит, можно сравнить, как 42 разных дирижера, а также пианист Гленн Гульд (в транскрипции Ференца Листа) играют первые такты той самой симфонии, где Fate стучится в дверь.

Бетховен кроме Бетховена

Рассказ о малоизвестных шедеврах композитора

Бетховен и миллионы

Взгляд на Девятую симфонию с высоты XXI века

Главный редактор

Александр Богословский

Дизайн

Николай Шляхтин

Текст

Иван Петров

Илона Ковязина

Екатерина Добровольская

Корректор

Лидия Ткачева

Редакция VTBRussia.ru

Александра Лаврова

Екатерина Майорова

Теодор Курентзис
про Девятую симфонию

«После эсхатологической интродукции и апокалиптического речитатива, где мы не слышим слова, а только их воображаем, наступает конец времен музыки, наступает этот священный момент погружения в мировую тишину. Тишину, которая приходит как новый шанс. Молчание, которое говорит о существенном. Молчание, которое устанавливает новую коммуникацию энергии человечества. Тишина, которая бережно сочувствует. Тишина, которая терпит. Живые и мертвые в одной тишине. Тишина надежды на весь космический холод. И тогда начинается знаменитая тема, как будто она всегда играла в нашем сознании, но только сейчас мы ее начинаем ощущать.

Ода не нарушает штиль. Она возникает из тишины. Как будто она всегда была там... И вот со сверхинтуицией мы начинаем предчувствовать ее. Как новая клетка, которая приходит к жизни из небытия. Как первое растение, которое откликается на тихий вызов весны. И сейчас она поется всеми людьми, живыми и мертвыми, которые находились, побратимые в тишине. В этом мраке ожидания нашего молчания мы конструируем луч любви и сочувствия, которые есть единственное наше оправдание, что мы остались живы в таком мире. Эта тема — намоленная потерянная нить, которая нас переносит из лабиринта нашей жизни в другую концепцию существования. Эта жизнь — гонка, где выигрывает тот, который приходит последним. Поражение славно нас объединяет.
Композитор научил нас тишине, там мы больше никогда не будем одни. И кто сказал, что там нет музыки? Просто там возможно почувствовать ее другими органами. И это не аппараты той коммуникации, которую нам веками внушали. А сверхчувство трепета, которое нам позволяет вдохнуть мир в ином пространстве. Тема вырастает, начинает сиять в мире идей, где тают все значения и одно переходит в сущность другого под сильный запах ностальгии, любви и прощения, и они уже бессильны означать то, что раньше. Она ближе приходит к нам или мы приходим ближе друг к другу и по-другому реализуемся. Какими слепыми были мы все это время, какими слепыми мы были, не видя. И ангельское пение — больше не абстрактное выражение, а энергия-идея, которая вырастает внутри нас, чтобы спасти мир от своей собственной руки.
Бетховен — первый враг того мира, что проповедует легкий подход к радости. Композитор вызывает всех нас к восстанию для установления новых архитектурных законов. Архитектура восстания. Восстание к архитектуре. Все революционеры в истории, которые победили, стали диктаторами. Революция и свобода — за тех, кто проигрывает. Он вырвал первую страницу третьей симфонии, посвященной Бонапарту, и яростно топтал ее в своей комнате. И вместе с ней топтал все протоколы политиков, которые впоследствии под предлогом высокой идеи оскверняли его музыку для осуществления своих неискренних, лукавых целей. И вот это полифоническое восстание портит праздник всех корыстолюбивых пользователей «Оды», с непониманием смотрящих в лицо человека, который ведет смертельный бой с его судьбой. Который усложненные полифонические течения выводит в унисон смерти. Поражение… И только тогда мы свободны. Радость…»